линия фронта проходит здесь

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

ART-ПОДГОТОВКА

ALTER EGO

ФРОНТ РАДИКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

проза
Сергей Шаргунов

Что слушаешь?

21 июля 1999 года примерно в 13. 30. я, Рязанов Андрей, на станции "Пушкино" по ярославской железной дороге убил своего случайного попутчика Коровина Валерия. Сразу же я был задержан свидетелями преступления, а в 13. 45. сдан прибывшим на место сотрудникам милиции.
Надо сказать, в тот день все шло как по плану, одно к одному... Известно ли вам, сколь романтичны события, когда они складываются в логической последовательности! Логичность романтична.
Дача. Примерно в 10. 15. я сидел на кухне и завтракал яичницей-глазурью. В раннем детстве я был уверен, что этот омлет, действительно, пялится на меня своим глазом. Мне было приятно начинать жестокую трапезу, поддев вилочкой и отправив в рот теплое всевидящее око. Теперь чувства притупились. Будучи глазастой, яичница все равно оставалась для меня слепой, как и вся пища или наша кухня. Я заканчивал завтрак и стал оттягивать из чашки смуглую плоть чая. Он еще дымился, чай, а я включил радио. О, я застал "Иванушек".
Тополиный пух, жара, июль!
Ночи такие лунные...
- Неужели тебе это нравится? - спросили меня. Отец стоял в дверном проеме.
Я смолчал.
- Я говорю, как ты можешь это слушать!
- А что? - угрюмо ответил я. - По-моему, нормальная песня.
- Ты чего? Это же такая пошлость, безвкусица...
- Да. Тем лучше.
- Что это значит? Ты что дурак или прикидываешься?
- Мне эта песня нравится. У меня такой вкус. Я вообще люблю "Иванушек". У них все песни качественные.
- Давай, выключи сейчас же!
Я сделал последний глоток, и лишь чаинки, как кремационный пепел в урне, напоминали о недавнем существовании чая.
- Ты бы лучше чем-нибудь занялся, почитал бы что-нибудь, а не засорял голову мусором. Надо что-то делать.
- По-моему, лучше ничего не делать вообще. - мягко произнес я. Я встал, выдернул штепсель из розетки, и понес транзистор.
- Оставь. - сказал мне отец. - Положи на место.
- Зачем тебе радио?
- Я тебе сказал: положи МОЕ радио.
- Ну, ладно я поехал в Москву. - сказал я.
- Езжай.
И вот, я поехал в Москву. Пока я сижу еще здесь, на платформе "43 км.", дожидаясь электричку. Медленно грохочет товарняк. Вагон превращается в вагон. Привычный ритм: кажется, извиваясь бедрами, опытная баба исполняет танец живота. Сотрясается несуразный и беспомощный воздух. "Может быть, я повздорил с отцом из чувства сыновнего противоречия?" - думаю я, не отрывая взгляда от железного занавеса. Нет же! Я явственно сознаю, что "тополиный пух" - это был вопрос принципиальный. Но как облечь это понимание в слова, надо ведь сформулировать нечто. Просто многое необходимо ощутить. Надо иметь подлинное, а не мнимое чувство вкуса, неотделимое от "понимания вообще". Вагоны цвета тушенки, цвета застоявшейся розовой плоти, катятся мимо. "Товарняк - что это значит?" - на миг зависаю я в петле дикого вопроса. Ах, да - значит, скоро осень. Осень? А как же, "жара, июль"? Товарняк проплыл, пыльность гонится за ним с остервенелостью суки...
Итак, я сидел на станции "43 км." в ожидании электрички: джинсы, белая майка, ежик волос, подростково-палаческий образ... И рядом со мной сидел молодой человек. По хмурому выражению его лица можно было подумать, что он на что-то обижен. Ему было лет двадцать, черная рубаха, неестественный вид начинающего Иоганна Баха, свежие бугорки воспаления вокруг рта, книжное пенсне. Я бросил взгляд на его руку: прозрачная ручонка в первом загаре. Молодой человек не двигался, странно выставив руку на первый план. Мы были под ветвями дерева, листва скользяще отражалась на сиротливой кисти, словно в речной воде. "Сломанная?" - мелькнула у меня мысль, и я внутренне сотрясся смехом. "Мальчик маленький, калека - искаженье человека!" - здоровый антигуманный хохоток из советского букваря 34-го года. Мимо проплывала девочка. "Стась!" - резко окликнул ее мальчик (Анастасия?). Девочка, шаркнув, затормозила. Села, принудив меня подвинуться. "Привет, Валер!" - задорно подбросила она фразу. Белоголовая девочка с кисловатым запахом худого тельца, перекатывРющимися рыбьими глазами. Стась и Валера повели беседу. Через минуту выяснилось: у них один и тот же стиль, вызывающий у меня искреннюю тошноту. Когда-то на дне рождения приятеля я попал в такую атмосферу: оживленные разговоры о поездках автостопом и "на собаках", темная комната, чай на столе, колебание тортовых свечей, юношеские нити слюней и тягостная грудная тоска у девушек, и тонкая истома коллективного пения:
Милая моя,
Солнышко лесное...
Где, в каких краях
Встретишься со мною?
А также:
Как хорошо, что все мы здесь
Сегодня собрались...
Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.
Разумеется, в попсовых песнях тоже может фигурировать "солнышко" - только это будет здоровое солнце, не какое-нибудь протухшее светило интеллигенции. Без семи минут электричка. Достаю жвачку "Стиморол". Энергично безостановочно двигаю челюстями. "Тополиный пух, жара, июль!" - ожесточенно повторяю про себя, как молитву. Стряхиваю бесплотное липкое наваждение. Жвачка помогает.
- А ты не на электричку?
- Я просто мимо шла. - девочка Стась встает со скамьи.
- Ну, тогда давай. - говорит мальчик.
Девочка "дает", девочка удаляется.
Но все это было только прелюдией к главной истории.
....................................................................................
Я скакал в электричке, подрагивая коленями. У меня за спиной ребенок визжал под гул поезда, как будто плескался в водоеме. Столбы сгорали быстрей, чем спички. За окном все неслось, бесконечным движением делая меня, уставившимся в одну неподвижную точку. Туманная зелень, мякоть мира - слякотная картина, словно глазами типа, перепившего пива.
Я смотрю в окно и плавно засыпаю. Теряю свое "я". С каждой минутой, одновременно с переменой картинок, пропадаю по кусочку. Мутный сон оккупирует меня всего. Глаза закрываются сами собой. Мне снится Анпилов. Есть такой губастый оратор, я часто слышу его, когда иду мимо Исторического Музея, где вечно переминается какая-то экзальтированная сходка. И вдруг - пронзительное воспоминание возвращает четкость самоидентификации. Меня осенило: митинговое "Товарищи!" красного оратора и "Тополиный пух" попсового певца выкрикивает один и тот же голос:
Тополиный пух, жара, июль!
Ночи такие...
Голос Анпилова. Песня "Иванушек". Уже не уснуть.
И тут он заговорил со мной.
- Мы вместе сидели на станции. Валера. Коровин. - он протянул блеклую ладошку.
Это был тот самый мальчик в пенсне. "По фамилии представляется, маменькин и папенькин сынок..." - подумал я.
- Андрей Рязанов. - я тоже назвал себя полностью, пожимая ему руку. - А ты до куда, Валер?
- До Москвы. Ну, наша электричка до Пушкино. Там я пересяду на другую, ждать полчаса, и в Москву.
- Я то же самое.
Его имя напоминало мне детскую забаву, когда быстро-быстро дрыгая языком, получаешь звук: "ВалераВалераВалера..."
- Ты сам-то москвич? - поинтересовался он.
- Ага.
- И я. А чем ты занимаешься?
Я сказал, что учусь на втором курсе и назвал свой вуз.
- А я музыкой. - сказал Валера. Выглядел он на все двадцать, но, как выяснилось, был мне ровесником, 18 лет. Вот так завязался этот гнусный диалог, приведший к трагической развязке...
Собственно говоря, с этого момента и началась история.
- Я учусь в Гнессинке. - пояснил Коровин. - Вообще-то я специализируюсь на органной музыке. Органное искусство - знаешь, что это такое?
- Органы? Костелы? Бах?
- Несколько вульгарно, но так. В прошлом месяце я был в Ливадии, в Крыму. Стараюсь ездить туда два раза в год. Там в специальном зале установлен самый большой в мире орган...
Поглядываю в окно. Шпалы у соседних путей точь-в-точь человечья грудная клетка, только наизнанку - выпуклостью ребер, окунувшаяся в землю. Коровин что-то спросил.
- Что-что, извини?
- Я говорю, какую музыку ты предпочитаешь? ЧТО СЛУШАЕШЬ?
- ПОПСУ. - односложно ответил я, и приятно улыбнулся своим ассоциациям. "Сталин и Мао слушают нас!" - отчего-то пришла мне на память прочувствованная песенка времен советско-китайской дружбы.
Помолчали.
- Неожиданное признание... По правде говоря, любить попсу - это дурной тон... Хотя, каждый имеет право на...
- Ругать попсу - это дурной тон! - отрезал я. Чирикнули в воздухе невидимые ножницы. Да, я сам спровоцировал конфликт. - Если тебе не нравится попса, ты отдаешь предпочтение чему-то другому. Но неужели ты думаешь, что это "другое" (лучшее по исполнению, музыке и тексту) - лучше? Разумеется, хуже!
- Но есть же ценности. Ты, как я предполагаю, человек достаточно культурный, чтобы оценивать иерархию в искусстве. Есть нечто, ну одухотворенное что ли... А хлеб, зрелища, попса - это понятно для кого.
Было странно тихо, пассажиры клевали носами, только стуки и гулы поезда трепетали вокруг нас.
- Ценности условны, товарищ Коровин. - значительно молвил я.
- ?
- Ценности? Условны. Так называемые "смысл и одухотворенность" всяких там песен - качественно хуже примитива и обаяния композиции какой-нибудь группы "Руки вверх!".
- Не к ночи она будет помянута.
- ПОПСА ДОСТОЙНЕЕ! - сказал я по складам.
- Но почему же попса, именно попса, как ты выражаешься, достойнее, а?
- Категорический императив...
- То есть, объяснить ты не можешь? - с неожиданной казенщиной осведомился Коровин, он снял пенсне, судорожно протер клетчатым носовым платком, и потом нацепил вновь.
- Происходит умелый обман. - вздохнув, начинаю я в своем стиле, так, как будто читаю вслух. - Искусство, благодаря его утешительно талантливым и глубокомысленным образцам, возводится в ранг самостоятельной ценности. Именно искусство оправдывает и прикрывает сволочную реальность. Даже самые правильные тексты будут поглощены и усвоены. "Просто у него свой мир" - скажут про несогласного, и потенциальное беспокойство существ обернется укреплением их уверенности. Не надо питать иллюзий. Даже шокируя, ты добиваешься ровным счетом противоположного эффекта. Даже действие (террор, маньячество...) лишь укрепляет и сплачивает атомы реальности. Домохозяйки у телеэкранов, трепеща, получают известие о взрыве жилого дома, и незримая солидарность кухонным чадом окутывает в этот миг всех их, домохозяек. Так, что, Валера, любым музыкальным изыскам я предпочту примитивную попсу.
В его говоре проявилась кавалерийская молодцеватость обиженного интеллигента.
- По-моему, нет ничего навязчивей попсы. Попсой грубо насилуют! Эта попса, какая-то она неотвязная. Как прицепится, так целый день крутиться будет. Это все от того, что попса - дешевка! - убежденно отчеканил попутчик.
- Неотвязная. - раздумчиво согласился я. - Тотальная. В государстве нужен правый вектор, нужно Тотальное Государство. "Над", а не "под" реальностью. Правый вариант - традиционный секс - мужчина "над", а не "под" женщиной. Почти насилие. Без всяких там поз наездниц...
- О чем ты? Что за бред. - он кисло рассмеялся, достал свой скромный платочек и зачем-то с нажимом стал вытирать себе рот, втирать в себя рот, свой рот в свой рот.
В моих глазах грусть. Гляжусь в окно. Проносится лес за металлической сеткой ограждения. Розовый иван-чай клубится за этой же сеткой, и легко выбегает дальше, как дым.
- Я провожу аналогию. Только в рамках Тотального Государства можно преодолеть реальность. Так же точно реальность преодолевается не культурными изысками, не весельем да приколом, а обманчивой попсовой адекватностью. Попса как победа над более широкой и весомой "попсой". Да, первый признак попсы - неотвязная. Тотальная.
- Не понял.
- Попса это и есть "фелькишер"-стиль. "Тополиный пух" - новый Хорст-Вессель. Под этот гимн надо стоять, вытянув руку, с высоким подбородком, по стойке смирно...
Он опять не понял, и сидел, зажав в зубах кислый смешок, как огрызок яблока. Смешок колебался даже в стеклышках его пенсне.
Внезапно как бы порыв ветра пролетает по вагону, расширяет зрачки, встряхивает листья лиц: "а соленый ветер с моря дул"... Мутные мгновения. Удушливое ожидание: изнасилования для оплативших путь, и расстрела для безбилетных. Ветер принес с собой шаровую молнию. У нее обособленные усики Гитлера-юноши. Бледно-зеленый пиджак контроля, безжалостно лиловая юбка. Женщина-контролерша подходит к нам. Она зевает, верхняя челюсть плавно опускается, как волна в море. Усики в элементах краски. Пара крохотных волосков над верхней губой, словно увязшие в алой теплыни муравьи. Глаза цвета жирной сливы. Какая похоть. Контролерша склоняется, ее обильно крашеная губа подрагивает. Мой попутчик Коровин поспешно предъявляет билет. У него все ОК.
Но я, оглушенный Гулливер в стране великанов и великанш, я решил разыграть из себя жертвочку. Судорожно роюсь по карманам, в глазах - кричащее мальчиковое отчаяние. Какая людоедская похоть набухает во взоре контролерши! Горячий пот крупно наползает на все ее медное лицо. Внезапно протягиваю билетик. Женщина безмолвно охает: вот, получила подростковый ножик под сосок. Затем опомнившись, пристально разглядывает билет, сурово удерживая его за крылышко. Да, тот самый. Кулиса разочарования с шорохом опускается. Билет возвращается. Контролерша поправляет лиловую юбку. "Следующий. Так, ваш билет" - контроль продолжается, в требовательном голосе щекотка металла...
Вот и минул Контроль как присутствие чего-то Тотального. Как я люблю лицезреть их, людей в униформе, а особенно - женщин этого рода! Это наиболее сексуальные женщины, в независимости от их личных свойств и телесных форм, худобы и округлости, напора и скромности. Видимо, тут есть что-то унифицирующее. Великое единообразие: человек в форме почти что голый. Человек в форме - человек без одежды. О, это подлинная, гордая нагота, а не поспешность блуда и лукавство срама. Подлинная сексуальность. Говоря языком сомнительного богословия, это прообраз той наготы, которая была у человека до грехопадения и того тела, которое будет после второго пришествия. Сексуальность униформы как сексуальность добропорядочности, сексуальность школьника-хорошиста.
Меня почти не возбуждают проститутки. Другое дело - контролерши...
- На чем мы с тобой остановились? - Коровин ищет продолжения дискуссии.
- Просто актуальность. - произнес я, наставив на Валерку свои бездонные глаза подростка с белыми ободками внизу зрачков. - Просто актуальность. Мы находимся в условиях, когда пародийны любые изыски. Мы живем в ситуации глобальной неактуальности, где приличны лишь уродливые по своей простоте предметы. Царство вещей, где количество тождественно качеству. Нужно быть адекватным и актуальным. Жевать жвачку.
Тут он не выдержал.
- И жуй! - трогательно взвизгнул Коровин. - Когда жуешь - тупеешь! Тупей на здоровье! А я буду жить, не жуя! Что это тебе в голову взбрело: уничтожать в себе свою идентичность индивидуума во имя призрачных целей. Ты предлагаешь, пойти на измену. Отречься от той оригинальности, которая позволяет мне стоять вертикально. Слиться с этим безвкусным и пошлым плебсом, с масс-культурой. Это же предательство! Да! - секундно он повертел словечко на теплом языке и снова выплюнул. - ПРЕДАТЕЛЬСТВО!
Предательство? На этот раз рассмеялся уже я. Рассыпался в блеске фарфорового хохота. Наконец, удалось побеспокоить хоть кого-то. Вот, что, оказывается, способно ужалить, вовлеченную в реальность тварь - любовь к жвачке и попсе. Интересно, кто на самом деле стоит вертикально?
- Валер, если большинство жует жвачку и слушает попсу, уподобляемся ли мы большинству делая то же самое? - рассудительно говорю я. - Вот - большинство, как гладкая стена. Вот мы, которые не станем этой стеной никогда. Вот - "культурная прослойка", провозглашающая Искусство, претенциозная в своих ценностях, сборище неполноценных уродов: антиэстетичны, болезненны, с сальными космами и горящими взорами. ЧТО ВЫБИРАЕМ? Нам нужно помнить, мы никогда не станем стеной. Мы должны стремиться стать стеной, сознавая, что не станем ей. В этом нашем СТРЕМЛЕНИИ и будет правильный выбор.
- Почему это мы никогда не станем стеной? - спросил он явно лишь затем, чтобы за что-то уцепиться, и нарочито зевнул.
- Ну как тебе объяснить... - я решил быть занудно настойчивым, я решил его доконать. - Экзистенциалисты говорят, что покончить собой можно только из-за бытовых проблем, а не из-за глобальных. Ведь жизнь и смерть, говорят экзистенциалисты, одинаковы глобальны, равнозначны. Но не учитывается одно: когда ты будешь кончать собой даже из-за бытовой неурядицы, но, СОЗНАВАЯ эту идею про жизнь и смерть, ты все равно совершишь суицид по глобальной причине. Так и со стеной. Ты никогда ей не станешь, потому что попытаешься стать ей сознательно, из принципа. Ты не стена изначально. Ты не стена, которая не может отделиться от себя. Стена, которая стена. Ты будешь только СТРЕМЛЕНИЕМ К СТЕНЕ!
- А может к стенке? - пошутил Валерий Коровин.
- Тебя? - с любезным холодком осведомился я.
Это была станция "Пушкино", поэтому мы вышли, и стали дожидаться электрички на Москву.
- Ну, так в итоге, чего с попсой-то? - дебиловато поинтересовался юноша-интеллигент.
- ПРИНЯТИЕ ОБЩЕПРИНЯТОГО КАК ВЫСШАЯ ФОРМА ЭПАТАЖА. КАК УНИЧТОЖЕНИЕ ИЗНУТРИ. КАК ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МОЖЕТ ПОБЕСПОКОИТЬ. - осатанело выдал я, человек-машина. - И лучше закроем тему...
От выпивки он не отказывался. Мы взяли две тройки "Балтики", спустились с платформы и пошли по кривой дорожке мимо рощи. Солнце, смешанное с ветром, похотливо хватало нас, щипая. Сели в рассеянной зелени. Реальность не удовлетворяла. И запах, и комары, которые разрастались в воздухе, превращаясь в мелко дрожащий куст. Зеленая гнусная сырость и этот зеленый насморк, и пенек, прогнивший ублюдок, и на нем две неуверенные зеленые бутыли - шаткие стекляшки... Все было очень даже плохо и тряслось в хрупком ознобе. И все было болезнью и гадостью только для одного из подростков... Для меня. А для другого все было не то, чтобы отлично, но мило - мило улыбался он, словно во сне, как бы про себя. Обряд потребления пива, мы, не сговариваясь, совершили в абсолютном молчании.
А потом, слегка "навеселе", вернулись на станцию.
- Кстати, о музыке... Ты не слышал историю: пьяные скины, уже совершеннолетние, повесили 13-летнего рэпера? В парке "Коломенское". Он поздно вечером шел, они его и повесили. Вот до чего фанатизм доводит...
- Слышал. - сказал я. - По радио передавали.
Как назло обстоятельства сложились так, что в этот момент надвигалась наша электричка. Народ на платформе заурчал и принялся мглисто раскачиваться. У женщины климактерического возраста, стоявшей неподалеку, глаза мерцали, как помойное ведро. "Тополиный пух, жар, июль!" - отчаянными раскатами манифестации гуляла моя голова.
- Что-то у меня башка трещит. - бросил я, глубоко вздохнув.
- Интересно, а можно ли за никчемную попсу убить любителя органной музыки? - вопрос Валерия прозвучал по-идиотски неестественно.
- Нужно. - что мог я еще ответить.
Верьте, я подтолкнул его легонько, поддавшись внезапному порыву. И электричка подошла вовремя. Валерка вскрикнул, сливаясь всем своим существом с безнадежным гудком. Его смахнуло с платформы, как крошку с обеденного стола. Не я его смахнул. Мокрая тряпка хозяюшки. От этого падения у меня в сознании запечатлелась лишь резкая тень. Дернувшись, электричка встала. Секунда без всего. Дальше одновременно выдох ужаса из толпы. Кто-то хватает меня, придавливает головой к платформе, заломив мне руки... Кто-то бьет кроссовкой по голове. В голове, на дальнем плане, все еще крутится неотвязное:
Тополиный пух! Тополиный пух! Тополиный пух!

30/10'2004


...


Контакты: Фронт; Цитадель; М.К.
Дизайн, обработка графики, двигатель - mumidol.ru

заходов всего/посетителей сегодня