линия фронта проходит здесь

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

ART-ПОДГОТОВКА

ALTER EGO

ФРОНТ РАДИКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

проза
Сергей Шаргунов

Железный Шурандин

Шурандин вспомнил вчерашнюю мгновенную картинку. В ранней вечерней мгле среди хлопьев снега и темных толп он пробирался от метро и вдруг увидел девушку со спины и ее ярко светлые волосы, с особой силой полыхающие на морозе, и еще розовые нежные уши. Светлые волосы как всегда ослепили Шурандина. Так среди ночи опознавательный знак внезапно бросается на дорогу, и на лету запрыгивает в глаза осоловелого шофера, вяло ведущего свою машину, заставляет резко рулить, чтобы не проскочить нужный поворот.
Шурандин любил исключительно блондинок. Вчера днем он стоял с одной красивой девушкой в буфете, допивая кофе, и спокойно, чуть строго задавал свой странный вопрос: крашеные ли у нее волосы. Почему-то девушки обычно не удивлялись и не обижались, а отвечали так, как отвечают на допросе. И эта девушка тоже не была исключением. Она сказала, что - настоящая блондинка, правда, сейчас ее волосы немного окрашены. Он слегка насмешливо спросил, зачем блондинке краситься под блондинку. Она кротко рассказала про какое-то вещество для укрепления волос, которое она "передержала", поэтому локоны приобрели рыжевато-бесстыдный оттенок, а "на самом деле, они еще светлее". Шурандину ответ понравился, он сказал: "Понятно" и улыбнулся белыми веселыми зубами.
Шурандин был фашист и расист. Конечно, не так, что бы настоящий человеконенавистник. Просто его манила чарующая эстетика суровых мундиров, каменных колоссов, не молкнущих маршей. Ей, победной эстетикой, была полна вся его жизнь, и трудно было определить, где кончается просто жизнь, а где эта эстетика начинается. Бывало, он убирает свою комнату, метет пол, но, вдруг забурлив, внезапно врывается в его сознание толпа: тысячи что есть силы вытянутых вперед розовых рук... И Шурандин, увлеченный мгновенным видением, роняет веник, застывает посреди комнаты.
В зимние дни 1999 года впившийся в шурандинское сердце осколок нацизма приобрел особенно острые отточенные формы. Наш мальчик вставал рано утром на учебу в институт (родители спали). Проглотив завтрак, обувался, натягивал длинное темно-синее пальто, запирал дверь, прятал светло-звенящую связку ключей в глубокий карман. Не горбясь, прямой, как палка, он, 19-летний Шурандин, шел долгой улицей к метро. Губы сжаты. В темных глазах отражался снег дороги. Вообще-то Шурандин не был - арийцем. Его прадед-купец женился на девушке-индеанке с Аляски, это по материнской линии. А у отца Шурандина, формально - русского, было желтовато-скуластое лицо и редкая бородка. Сама фамилия Шурандин переливалась дикими азиатскими звуками. И все же, юношу это не смущало. Он недвижно стоял на спускавшемся эскалаторе, держась за резину поручня и чуть насмешливо, как бы сквозь туман, оглядывал людей поднимаемых вверх. Потом входил в вагон, и, если свободного места не находилось, то снова стоял недвижно, кончиками пальцев зацепившись за металлический стержень над головой, вытянув руку почти в римском приветствии. В дребезжащем стекле вагона сквозь мрак подземелья отражался его, Шурандина, молодой, скуластый лик. Его суровый взор. Короткая стрижка.
Я нарисовал вам зимнего Шурандина. В принципе, летний Шурандин был тоже не плох. Легко одетый, целеустремленный, как штурмовик, он приходил домой. Весь гудящий уличной жарой, ступал в прохладную темень подъезда, легко взбегал по лестнице. В руке у него было сочное яблочко, купленное по дороге, он догрызал его на бегу, выкидывал огрызок в распахнутое окно третьего этажа. И возносясь на четвертый, где была их квартира, не переводя дух, безжалостно жал на кнопку звонка. Ему открывала мама. Сын торопливо говорил ей несколько нежных слов, и шел в ванную, под душ. Он стоял под прохладной водой, голый, монументальный. Вода шумно разбивалась о его коротко стриженую макушку, темное темя, стекала по скуластому лицу, по животу, по всему Шурандину. И он уже ни о чем не думал, сам становился прохладной водицей, и свежая пустота охватывала мальчика. А потом, босиком на коврике, весь еще в капельках воды, он стоял перед зеркалом, терся махровым полотенцем, и улыбался самому себе, обыкновенному фашисту. "Я немецкий мальчик Йозеф,/ Я лицом красив и розов", - так он насвистывал, одеваясь в чистое выглаженное белье.
Как-то наш герой случайно узнал, что прадед его, Алексей Акимович Шурандин, воевал в первую мировую и на шесть лет попал в немецкий плен. Пленником работал на конюшне, а потом был отпущен на свободу и окольными путями воротился в родное сибирское село, даже лет двадцать до самой смерти пожил при советской власти. Нашему мальчику-фашистику об этом рассказал его отец, и еще сказал, что Алексей Акимович много знал по-немецки. "Красивое слово золдатен!" - тотчас подумал мальчик.
Неправдой было бы сказать, что Шурандин не помнил о том, как фашисты напали на нашу Родину. Дедушка его, Иван Иванович, погиб в 1943-м под Ленинградом, пуля попала прямо в сердце. В майские дни, когда ветераны, которых оставалось все меньше, надевали свои медали и ордена, Шурандин смотрел на стариков с грустью и любовью. Но все же сладкая эстетика фашизма приворожила мальчика, одурманила, "присушила".
В выходные он просыпался не под будильник, а сам, чуть позже обычного. Солнце первым делом шло в шурандинскую комнату, окном выходящую на восток. Юноша приоткрывал глаза, и тихий желтый свет струился, штора была не задернута полностью. Шурандин чувствовал себя новорожденным, казалось, что ничего в жизни не было, он только что появился. "Странного в этом нет, - думал юноша, - сон -это прообраз смерти, а пробуждение - прообраз рождения". Хотелось еще лежать, он тягуче замирал на постели, но вдруг вскакивал, как бы перехитрив самого себя. Начинался новый день.
А знаете ли вы, как он первый раз поцеловался? На каком-то вечере в каком-то благородном Доме, кажется, литераторов, куда он почему-то попал, в зале сидела девочка, и веселое арийское личико ее иногда мелькало среди чужих голов, шевелюр, плеч. И когда оно появлялось, как из-за густооблачности (да, густооблачности), то сияли светлые большие глаза, манили раскрасневшиеся щечки, носик вздрагивал и оттанцовывал.
Потом он встретил эту девочку в своем институте, и вот они уже на ледяной улице, каждый с бутылкой пива. Зеленоватое стекло клеится к пальцам, холод душит, сковывает лица, а Шурандин без шапки - железный Шурандин. Это было во время сессии, на первом курсе. Они вернулись в институт, купив у метро пиво, допили свои бутылки, и наш мальчик между делом сообщил девочке, что сдал тот экзамен, который ей только предстоял. Потом он пообещал рассказать, что нужно отвечать тетке-экзаменаторше, и они пошли наверх на третий темный этаж, откуда институт со всеми его внутренностями был виден в широкий пролет. Сели они на скамейку, говорили бред. Пока девочка не употребила в речи слово "ветка", а Шурандин сказал: "Еткуль". "Что это?" - спросила девочка. "Это город такой", - сказал Шурандин (у него бабушка жила в уральском городке Еткуле). "Нет такого города", -сказала упрямая девочка. "Есть", - сказал Шурандин, поймал ее красные губки, и сокурсники долго целовались на твердой деревянной скамейке в институтской полутьме. Потом, разумеется, возникли другие девочки, но эта, белокурая Иванова Оксана, хотя он с ней и расстался через пару недель, оставалась ему особенно дорога.
И, что ни говори, в сущности Павел Шурандин был очаровательный молодой человек.

30/10'2004


...


Контакты: Фронт; Цитадель; М.К.
Дизайн, обработка графики, двигатель - mumidol.ru

заходов всего/посетителей сегодня