линия фронта проходит здесь

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

ART-ПОДГОТОВКА

ALTER EGO

ФРОНТ РАДИКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

проза
Сергей Шаргунов

Страдания молодого Шурандина

На самом деле, ситуация уже давным-давно надоела Павлу Шурандину. Года два он убил на политику, многого достиг. Но теперь все естественным образом уплывало из шершавых шурандинских рук, потому что наш мальчик ослабил хватку. Когда-то он вел радиопередачу "для молодых", но через месяц стал говорить слишком радикальное и неположенное, и был даже рад, когда его выгнали с радиостанции. А потом и все остальное, как-то естественно, само собой, словно уставшая сосулька, потекло сквозь длинные юношеские пальцы.
Сейчас начиналась весна, окно было открыто. Шурандин часто отрывал голову от компьютера, смотрел вправо в окно, на улицу, на близкие и далекие дома, темные и мокрые. Начиналась весна, и воздух был дерзостно свеж. По-новому смотрелись сырые ветки в окне, голые ветки дерева, похожие на длинные длани узников "Освенцима". Стайки птиц свистели столь тонко, что, казалось, это звенят насекомые.
Шурандин думал развеяться, найти что-то интересное в жизни. Ни любовь, ни знаменитость, ни "интересные друзья", уже ничто особенно не занимало его. Мало интересного оставалось в жизни 19-летнего подростка. Хотелось, разве что, побывать на войне и посмотреть внутреннее убранство в каком-нибудь морге. С отчаяния Шурандин хулиганил в компании. То бычком сигареты взрывал воздушные шарики в кафе, то пугал прохожего негра, то просто вскидывал руку и звонко вопил: "Зиг-хайль!"
А сейчас Шурандин сидел за компьютером, и набивал текст. Клавиатура мелодично проседала под дробными ударами беспощадных пальчиков мальчика. "Весна с гудящими сосками / Обворожительно мила. / На волю пулю выпускаю, / Пускай творит свои дела..." - вот такие тексты печатал наш герой, немножко радуясь весне. Тексты мгновенно возникали черными значками на ярко-белом экране, как черные трещинки во льдах Москвы-реки.
Под шурандинским окном 4-го этажа, взрезав оледеневший сугроб, резко остановилась машина. Мальчик услышал крик железа и твердого снега, на миг мечтательно застыл, но потом продолжил стучать свои странные стихи. Он не знал, что это приехали к нему.
В дверь длинно позвонили. Шурандин задержался, допечатывая последнюю строчку: "Станут грядущие марши слышны", и пошел открывать. Это было ФСБ. С ордером на обыск.
Через полчаса ребята уже орудовали во всю. Шурандин, молчаливый и грустный юноша, сидел на жестком деревянном стуле. Компьютер не был выключен и отдыхал, по экрану плыла огненная надпись, берущая за живое своим нехорошим смыслом. В квартире находилось трое врагов. Мальчик неотрывно глядел на одного из них, краснорожего хохла, мелко усыпанного испариной. Хохол аккуратно и расторопно доставал с полки фашистскую литературу, а другой враг, усатый и прыщавый, делал записи. Третий враг был худой и смуглый, он ходил по комнатам, погромыхивая ботинками. На улице стало холодней. Ветерок из окна свободно бегал вдоль стриженой макушки Шурандина, как кобыла по лужку, а Шурандин не шевелился. Он сидел на своем красивом, еще прадедовом стуле, смотрел за тем, как идет обыск, и мальчишеские слезы позвякивали в его глазах.
Павлу очень не нравился этот обыск, но шурандинская грусть была вызвана не только этим. Почему ему было так плохо на душе, Шурандин догадывался. Он видел, как другие, начинали свою жизнь, и все то, что должно быть в жизни делали впервые, на ощупь, как всегда делают все люди. А наш мальчик охватив одним взглядом их жизни, пусть, частично, но все же узнавал, чего не следовало узнавать. "Нет, Шурандин, - бывало говорил он сам себе, - Живи тоже впервые, год за годом, на ощупь, как всегда бывает". Но остро ощущал внутреннее противоречие.
Шурандин не покончил с собой, потому что не был психически нездоров, и вообще презирал самоубийц как дешевых работников на публику. Он много пил, пил почти каждый день, потому что в опьянении все выглядело более полноценно и реально. Маски соскальзывали с окружающего мира, а главное - грань между жизнью и смертью туманилась, переставала быть такой неестественно-яркой, как тогда, когда ты трезв. Правда, сейчас Шурандин был трезвым. И грусть о жизни сливалась с другой грустью. Ему было грустно от этих новых обстоятельств, с которыми он столкнулся.
Еще через полчаса из ящика за туалетом извлекли "Калаш" с патронами. Враги вздохнули, облегченно заматерились. Прыщавый стал куда-то звонить из другой комнаты. Смуглявый вышел на лестничную площадку курнуть. Автомат бережно положили на газетный столик. "Ну, че, доигрался?" - спросил хохол у Шурандина, но мальчик ничего не ответил, совсем повернувшись к окну, чтобы не расплакаться. В окне он увидел, как на той стороне улицы подкатил автобус, зеленоватый, вытянутый, скользкий, как бутылка баварского пива.
Ни один из врагов не опасался 19-летнего Шурандина. Для них он был только шизик-фашист, который хотя и хранил очень дорогую игрушку, но выглядел достаточно беспомощным пацаненком. И хохол, не глядя на Шурандина, сидел сейчас на корточках, и матерился, листая какую-то брошюру, найденную при обыске, - книжицу со зловещим знаком на обложке.
Шурандин протянул руку за батарею. В ящичке, густо закрашенном белой масляной краской, тотчас нащупал то, что искал. Холод пистолетного железа. Затылочная кожа лысеющего украинца мирно подрагивала в испарине, как волны в добрую погоду. Пуля взорвав и скомкав эту кожу ворвалась в череп, раскидывая костную породу, выплескивая мозги и кровь. Враг повалился в груду фашистской литературы. Последнее, что он видел - огромная белая свастика с обложки, заслоняющая собой целый мир.
Шурандин сделал стремительный шаг, схватил со стола автомат и слепо разрядил обойму в мгновенно появившегося на пороге другого врага, а тот, громко уронив пистолет, качнулся, не закрывая окровавленного рта, не готовый к такой развязке. В момент попадания лицо его скакнуло кроваво и безобразно, брызнуло раздавленными прыщиками, смешанными с русыми нитями усов. Он отшатнулся и упал назад, так и не переступив порога комнаты.
На бегу, подхватив пистолет прыщавого, мальчик отступил на кухню. Хлопнула входная дверь, в квартиру ворвался третий враг, тот самый, смуглявый, куривший на лестничной площадке (он не мог не слышать стрельбы). Курильщик бросился в коридорчик, и истерично, по-бабьему заорал: "Санек?" (видимо, так звали одного из мертвых). Он споткнулся о труп прыщавого, валявшийся на пороге комнаты, упал, и вдруг замолк. Шурандин осторожно выглянул из-за угла, гигантскими прыжками, не отводя пистолета в сторону, подлетел к телу. Враг лежал без движений. Дышал, уткнувшись скулой в паркет, и лицо его было землистого оттенка, под глазами явственно чернели круги. "Потерял сознание", - вдруг понял Шурандин. Скорым движением он резко сунул дуло в гнилой рот курильщика, и спустил курок. Смуглявый враг, уже приходивший в себя, дернул веками, и в миг захлебнулся кровью, которая сильной струей омыла пистолет, а потом и руку Шурандина, почти по локоть.
Город погружался в прохладные сумерки ранней весны. Сумерки обволакивали дальние и близкие дома. Сумерки, как листва, заполняли просветы между ветками тополей. Каркали вечные вороны. А на улице уже пела пронзительно милицейская сирена...
Мальчик разглядывал группу захвата, агрессивных людей, высадившихся у его подъезда. Он стоял на балконе, обвеваемый ветром. В окнах маячили люди. Захваченная желтым электрическим светом, целая семья сидела за ужином. В другом окне вертелась еврейская девочка с косичками, и строила Шурандину рожицы. "Зиг-Хайль!" - весело крикнул Шурандин с балкона, и выстрелил в темно-синее небо. Краем глаза он увидел, как в окнах дрогнули и зашатались фигуры, и только девочка-недоумок не испугалась, а стала еще активнее кривляться.
Входную дверь ломали. Но Павел Шурандин расставался с убогой скорбью. Ситуация ему нравилась.

30/10'2004


...


Контакты: Фронт; Цитадель; М.К.
Дизайн, обработка графики, двигатель - mumidol.ru

заходов всего/посетителей сегодня