линия фронта проходит здесь

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

ART-ПОДГОТОВКА

ALTER EGO

ФРОНТ РАДИКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

публицистика
Александр Кузнецов

Русская Атлантида (три шага к затоплению)

РУССКАЯ АТЛАНТИДА

Три шага к затоплению

Часть 1. САМОУБИЙСТВО СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА.
Мы, дети страшных лет России,
Забыть не в силах ничего.
( Александр Блок).
Маленькие ученики плохих магов
(а иногда и попросту шарлатанов),
мы умели вызывать мелких и непослушных
духов, которыми не умели управлять
(Владислав Ходасевич).
В истории русской культуры начало ХХ века прочно закрепилось под именем «серебряного века», очевидно, традиционно полагая «золотым» век девятнадцатый.
Еще раз заметим - мы говорим «век», хотя речь идет самое большее – примерно о тридцати годах (1890-1920). Но наша тема сейчас – не хронологические принципы.
Действительно, потрясающая интенсивность, напряженность, динамичность и «креативность», если хотите, всей русской культуры того периода была такова, что слово «век» не кажется никаким преувеличением. В такие эпохи, как говорится, «год за три»...
А ещё - такой же неистовой, взрывной была в ту пору и социально-политическая жизнь России. Войны: и Русско-Японская, и Первая Мировая, и впоследствии Гражданская, действия Боевой Организации эсеров, убийства министров внутренних дел Сипягина и Плеве, Великого Князя Сергея Александровича, волнения рабочих 1905-1907 годов, убийство Столыпина, история Григория Распутина и т. д., и т. д.
В итоге оказалось, что это были последние годы русской монархии,
последние годы Российской Империи.
Так что всё было отнюдь не безмятежно, гармонично и прекрасно, как мыслят иные поклонники «серебряного века».
Ошибочной представляется нам расхожая позиция: «Вот был Серебряный Век, расцвет русской культуры, да и Государства Российского! Недаром экономические показатели могущества России традиционно приводятся по 1913 году. А потом пришли большевики. И уничтожили Великую Россию». (Читай: «Пришел Дьявол и нас погубил. Россия отпала от Бога. А мы были такие хорошие...») Всё это - безответственные инфантильные суждения.
Всё, что произошло в России и с Россией в 1917-1918 годах - всё это созревало именно во время Серебряного века и готовилось, в том числе - именно его участниками, художниками!
В определенном смысле - Серебряный век сам неустанно готовил и провоцировал своё уничтожение. И не стоит снимать историческую ответственность за это - с его участников.
У них нет ни исторического, ни философского «алиби» в бытии.
Произошло – самоубийство «серебряного века».

Огромное количество поэтов, писателей, философов, художников Серебряного века остро чувствовали «смещение пластов времени», пресловутую «эпоху перемен», но не воспринимали это как проклятие. Напротив, радостно и вдохновенно жаждали грядущего космического, метафизического переустройства мира, своеобразного религиозно-эсхатологического очищения... От грандиозности происходящего кружилась голова,
в то время как насущно необходим был трезвый, ясный, ответственный, взрослый, если хотите, взгляд на всё происходящее.
Такого взгляда катастрофически не хватало. Михаил Бахтин назвал бы всё это «абсурдом современного дионисийства».
Характерны свидетельства В. Ф. Ходасевича:
«Маленькие ученики плохих магов (а иногда и попросту шарлатанов), мы умели вызывать мелких и непослушных духов, оторыми не умели управлять. И это нас расшатывало. В «лесу символов» мы терялись, на «качелях соответствий» нас укачивало». «… Нам всё представлялось двусмысленным и двузначащим, очертания предметов казались шаткими. <...> ...Мы только томились в темных и смутных предчувствиях. Всё совершающееся мы ощущали как предвестия. Чего?».
«Жили в неистовом напряжении, в вечном возбуждении в обостренности в лихорадке. Жили разом в нескольких планах».
Это фрагменты из знаменитой книги Ходасевича «Некрополь»
Очень показательные, говорящие свидетельства.
Жившие «сразу в нескольких мирах», «сразу в нескольких реальностях», деятели Серебряного века на удивление легкомысленно относились к ими создаваемому. Пусть и в области эстетики. Если разные реальности взаимопроникаемы, то чему же было удивляться... И это притом, что была очень популярна романтическая позиция: жизнь - это художественное произведение.
Как напишешь - так и будет. К чему взываешь - то и придет.
В известном смысле, сработал этот закон... Когда же в 1917 году они разом, в течение года потеряли Императора, Государство, а потом и Родину - разве не естественно было спросить самих себя: не этого ли мы добивались все эти годы?
Вспомним: Валерий Брюсов, призывающий «грядущих гуннов» в одноименном стихотворении ещё 1904-1905 годов:

На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий-
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.

Далее - внимательно:

Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость во храме -
Вы во всём неповинны, как дети!

(Ну, натурально, по желанию Брюсова, пришли «гунны» - большевики, и творили мерзость во храме...)

Завершалось это стихотворение раскаленным экстазом самоуничтожения:

Бесследно всё сгинет, быть может,
Что ведомо было одним нам.
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.

Ну, разве не точно по Бахтину: «абсурд современного дионисийства». Кстати, «дионисийскую» проблематику разрабатывал патриарх русского символизма Вячеслав Иванов.
Как раз после революции 1917 года он уехал в Баку, преподавал в Бакинском университете, и перед окончательной эмиграцией выпустил целую книгу: «Дионис и прадионисийство». Баку, 1923.
Этому воспаленному экстазу самоуничтожения вторил и Андрей Белый, впрочем, не только само-уничтожения, но и исчезновения России:

Туда,- где смертей и болезней
Лихая прошла колея,-
Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!
1908.
Август 1917:
Рыдай, буревая стихия,
В столбах громового огня!
Россия, Россия, Россия,
Безумствуй, сжигая меня!

И Россия - безумствовала.
«Исчезни, Россия...» -
И Россия - исчезла.
Та - прежняя Россия - откуда они все родом, в которой они родились и выросли - исчезла.
В. Розанов: «Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три».

Исчезла. Не вынесла истерических заклинаний и завываний. Конечно, вряд ли все эти благородные воспитанные образованные люди хотели именно этого. Вряд ли ТАКОГО огненного кровавого «очищения» они желали. Вряд ли ЗНАЛИ, что всё будет ИМЕННО ТАК.
Но дальше произошло всё то, что мы знаем из истории.
Судьбы гениев Серебряного века трагичны.
Может быть, в известном смысле, это была и «метафизическая» расплата за все «эстетические» и «метафизические» революции.
А. Ф. Лосев вспоминал еще дореволюционные доклады отца Павла Флоренского о том, что «всё должно быть доведено до последней степени разложения». Пожалуйста, доведено.
Безумствуй, Россия! Исчезни, Россия! (А. Белый.)
Людская кровь не святее
Изумрудного сока трав (Н. Гумилев).
Да, скифы мы! Да, азиаты мы!..
Мы любим плоть - и вкус её, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах? (А. Блок)

Ну, и, конечно, «Двенадцать»:
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь!
В кондовую
В избяную
В толстозадую!
Эх, эх, без креста!

Это - из текстов не большевиков.
Это - гении Серебряного века. Это - цвет русского слова.

Опять же, еще в 1908 году в стихотворении «Родина» Андрей Белый так характеризует свое Отечество:
Роковая страна, ледяная,
Проклятая железной судьбой -
Мать-Россия, о родина злая,
Кто же так подшутил над тобой?

Так и хочется ответить в духе Порфирия Петровича:
«Как - кто?! Да вы и подшутили-с! Голубчик, Борис Николаевич..."

Вместо предвосхищаемого огненного эсхатологического «очищения», а они готовы были увидеть именно это – даже в самой гибели России – довелось увидеть гибель отнюдь не символическую.
Таким образом, кроме известных исторических причин русской революции 1917 года - политических, экономических, социальных - быть может, были ещё и религиозно-философские, эстетические и психологические, если угодно...
Что и продемонстрировано всем вышесказанным.

/ Необходимое примечание. Эта часть посвящена конкретной определенной теме –«самоубийства Серебряного века». Огромное количество сопутствующих этой (да и любой) теме деталей, нюансов, тонкостей именно здесь не рассматривается. Особенно это касается персоналий. Например, Блока. Мне безумно дорог Блок. И о нём как о личности, и о его сложнейшем потрясающем творчестве стоит говорить отдельно.
Приведенные же тексты в ЭТОЙ статье служат иллюстрацией именно этой проблематики. Так что здесь нет упрощения. Это - другая тема./

Также следует отметить, что в этом тексте намеренно не затронуты усердные увлечения деятелей Серебряного века сатанинской проблематикой, бесконечным упоминанием и заигрываниями с «темными силами», игра в «великих мистиков», увлечения черной магией, спиритизмом, теософией, антропософией и .т. д.
Всё это - было. И тоже, несомненно, вписывается в концепцию «самоубийства». Но и здесь не хотелось бы всё схематизировать и упрощать. Чтобы не получилось прямолинейной ортодоксальной церковной трактовки проблемы. «Отпали от Бога, грешники. Вот и пришло Возмездие». Мне думается, что, увы, всё сложнее, страннее, причудливее, печальней...

Часть 2. ПОСЛЕ ПЕРЕВОРОТА. (1917-1922).
Испепеляющие годы...
(А.Блок)
...И вот всё произошло. По точному выражению Томаса Манна, «началось всё то, что потом не переставало начинаться».
Гражданская война. Еще не закончившаяся мировая. Три лютых зимы в Москве и Петербурге, переставшем быть столицей России.
Удивительно, но в 1918-1921 годах, при чудовищной разрухе, буквальном голоде и «военном коммунизме» - эстетическая творческая жизнь в Москве и Петербурге еще продолжалась.
Еще не всё было задушено. Информационные каналы были еще не все перекрыты. Гражданская война. Не до культуры, знаете ли... Как писал Владимир Вейдле в статье «Похороны Блока», «свобода слова в то время еще не совсем была отменена. Нельзя было высказывать политических мнений, слишком для власти неприятных, но на другие темы можно было писать и печатать почти всё, что угодно, а главное, ещё не давалось положительных распоряжений насчет того, о чем - да еще и как именно - следует писать». Большинство будущих эмигрантов были еще в Отечестве. Они до последнего не хотели уезжать. Насколько было возможно - оставались. Верили. Молились.
Они, впоследствии, и оставили свидетельства о трех лютых послереволюционных зимах, с какими-то запредельными минусовыми температурами, при полнейшем отсутствии электричества, отопления и еды. Как топили печки книгами, целыми уникальными библиотеками, дорогой мебелью, всем, чем можно... Как весь Петербург провонял воблой. Как 25-летняя Цветаева делилась редкими картофелинами с 50-летним Бальмонтом и заставляла их съесть у нее на глазах, чтобы сам остался жив, а не отдал кому... Собственно, от голода умер Розанов в 1919 году, оставив тоненькие книжечки «Апокалипсиса нашего времени»...
Теперь все увидели, что за «эсхатологическое очищение» настигло Россию. Конечно, большинство русских писателей и поэтов восприняли произошедшее как катастрофу. Или, по крайней мере, стали относиться ко всему происходящему как к трагедии всей страны и своей личной трагедии, в течение этих лет (1917-1921).

Зинаида Гиппиус:
Блевотины войны - октябрьское веселье!
От этого зловонного вина
Как было омерзительно твое похмелье,
О бедная, о грешная страна!

Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил - засек кнутом.

Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой,
Смеются пушки, разевая рты...
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь!
29 октября 1917

Она же:
Наших дедов мечта невозможная,
Наших героев жертва острожная,
Наша молитва устами несмелыми,
Наша надежда и воздыхание,-
Учредительное Собрание,-
Что мы с ним сделали...?
12 ноября 1917
Она же:
Если гаснет свет - я ничего не вижу.
Если человек зверь - я его ненавижу.
Если человек хуже зверя- я его убиваю.
Если кончена моя Россия - я умираю.
Февраль 1918

Досталось, разумеется, Александру Блоку и Андрею Белому, чье - в те дни - приветствие революции было воспринято З. Н. Гиппиус как метафизическое предательство. В стихотворении 1918 года «Шел...», посвященном Блоку и Белому, по мятежному городу идет Христос.
...Он искал своих невинных
Потерявшихся детей.

Все - потерянные дети -
Гневом Отчим дышат дни, -
Но вот эти, но вот эти,
Эти двое - где они?

А заканчивалось всё трагическим приговором:
...Никогда их не отыщет,
Двух потерянных - Христос.

В стихотворении, написанном месяцем ранее, посвященном персонально Блоку, Гиппиус говорит:
Я не прощу. Душа твоя невинна.
Я не прощу ей - никогда.
Но, вполне возможно, сама Зинаида Николаевна не предполагала, как дорого обошлась Блоку поэма «Двенадцать», написанная в начале того же 1918 года. В том числе и «метафизически» - предельно дорого обошлась. Теперь известны свидетельства жены Блока, Л. Д. Менделеевой, о том, как он впоследствии собирал и уничтожал все экземпляры «Двенадцати».
- «Постой...У Брюсова еще один есть!.. Надо забрать...».
Известна и чудовищная история смерти Блока и предшествовавшей ей мучительной болезни. Но вся эта трагическая история достойна отдельной статьи. Мы же приведем здесь высказывание самого поэта в «Записке» о поэме «Двенадцать», написанной в апреле 1920 года: «Поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях - природы, жизни и искусства, в море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой, и в этом стакане воды тоже происходила тогда буря - легко сказать: говорили об уничтожении дипломатии, о новой юстиции, о прекращении войны, тогда уже четырехлетней! - Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги стали радугой над ними. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать», оттого в поэме осталась капля политики. <…> Сам я теперь могу говорить об этом только с иронией». Теперь...
Невозможно оказалось не привести здесь это замечание, вызванное желанием «защитить» Блока от обвинений Гиппиус. Хотя они уже давно в Иной реальности, и, наверное, объяснились...
Что же касается Гиппиус, то в декабре 1918 она написала стихотворение, несколько отличное по тональности от ранее цитировавшихся:
Она не погибнет, - знайте!
Она не погибнет, Россия.
Они всколосятся, - верьте!
Поля ее золотые.

И мы не погибнем, - верьте!
Но что нам наше спасенье?
Россия спасется, - знайте!
И близко ее Воскресенье.

Но настроения такого рода - большая редкость по тем временам. И, действительно, оснований для такого «оптимизма» было крайне мало.
Кстати, получается, Россию оплакали, в первую очередь, женщины? Кроме уже названных стихов Гиппиус, еще две самых знаменитых в России женщины-поэта - Ахматова и Цветаева восприняли происходящее как катастрофу, трагедию.
Анна Ахматова, 1917 год:
Теперь никто не станет слушать песен.
Предсказанные наступили дни.
Моя последняя, мир больше не чудесен,
Не разрывай мне сердца, не звени.

Замечательна формулировка – «мир больше не чудесен»-
мы теперь живем в «разволшебствленном» мире, в котором больше нет места чуду. Из мира уходит чудо. Характерна также оценка своей песни как последней, в своеобразном обращении поэта к ней как к живому существу:
Еще недавно ласточкой свободной
Свершала ты свой утренний полёт,
А нынче станешь нищенкой голодной,
Не достучишься у чужих ворот.
Характерно, что и Гиппиус свой цикл стихов, посвященный «русской смуте» ХХ века, назвала тоже «Последние стихи».
Они все остро чувствовали катастрофичность происходящего, близкую гибель страны, да и, возможно, себя самих.
Между тем, как известно, Ахматова не уехала из России, уже осенью того же 1917 года написав знаменитое тому объяснение:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Что же, хотя это и не входит в тему данной работы, но отдельно отметим, что, конечно, были и те, кто не уехал. Их судьба известна. Или быстрая смерть, или вторая дата в годах жизни - 1937-1938. Но они не могли - уехать. Жить - вне Родины, без России.
Не правда ли, изуверский, издевательский выбор: Родина или жизнь? А ведь именно такой выбор пришлось сделать этим людям.
Не уехали: Николай Клюев, Николай Гумилев, Александр Блок, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, о. Павел Флоренский...
Не менее трагична судьба тех, кто эмигрировав, впоследствии по разным причинам вернулись. Но вернулись-то они - не в Россию, а в сталинский СССР. Куприн приехал уже смертельно больной, умирать. Андрей Белый - уже в не первый год продолжающемся безумии, Цветаева - под диким давлением детей, возлюбивших к тому времени «коммунизм»и еще не осознававших, что именно они возлюбили. Да и муж ее, «белый лебедь», обернулся к тому времени сотрудником НКВД. Печальная история. Во время Отечественной войны вернулся и Вертинский...
Возвращаясь к Ахматовой, не можем не назвать одно весьма странное стихотворение, написанное в июне 1921 года. Начинающееся по смыслу так же, как и трагические стихи революционной поры:
Всё расхищено, предано, продано,
Черной смерти мелькало крыло,
всё голодной тоскою изглодано...
с четвертой строчки вдруг
Отчего же нам стало светло?
Ахматова, в 1917 году объявившая: «Мир больше не чудесен», вдруг в 1921-м разглядела в происходящем нечто чудесное, о чем так и написала:
И так близко подходит чудесное
К развалившимся грязным домам...
Никому, никому не известное,
Но от века желанное нам.
Правда, говорила она это еще до смерти Блока, которого горестно оплакивала, в том числе и в стихах.
(О Марине Цветаевой речь впереди).

Всеобщее ощущение гибельности происходящего очень сильно выразил 19-летний Владимир Набоков в стихотворении «Панихида»:
Сколько могил,
сколько могил,
ты - жестока, Россия!
Родина, родина, мы с упованьем,
сирые, верные, греем последним дыханьем
ноги твои ледяные.
Хватит ли сил?
Хватит ли сил?
Ты давно ведь ослепла...
В сумрачной церкви поют и рыдают.
Нищие, сгорбясь у входа, тебя называют
облаком чёрного пепла.
... Плещет кадило пред мертвым, пред гробом.
Родина, родина! Ты исполинским сугробом
встала во мгле надо мною...
Неужели возможно
верить ещё? Да, мы верим, мы верим
И оскорбленной мечтою грядущее мерим...
Верим, но сердце - тревожно.
Сколько могил,
Сколько могил,
ты - жестока, Россия!
Слышишь ли, видишь ли? Мы с упованьем,
сирые, верные, греем последним дыханьем
ноги твои ледяные...

То есть, то, что происходит с Россией, оценивается как смерть. Панихида, реквием - по России. Родина - умерла.
...Стоит ли напоминать еще имена авторов, резко негативно воспринявших Октябрьский переворот 1917 года и всё за ним последовавшее...
Конечно, Иван Бунин, люто ненавидевший большевиков («Окаянные дни», «Миссия русской эмиграции»), Максим Горький («Несвоевременные мысли», оказавшиеся более чем «своевременными» и вызвавшие раздражение Ленина), Леонид Андреев («SOS»), Владимир Короленко («Письма к Луначарскому»), а также Бальмонт, Гумилев (вскоре расстрелянный), Куприн, Шмелев, Зайцев, Аверченко, Тэффи, Игорь Северянин, Александр Вертинский, в 1917 написавший знаменитое «То, что я должен сказать» («Памяти погибших юнкеров»)...
И, конечно, Марина Цветаева.
Цветаевская белогвардейская лирика достойна отдельной статьи. Безусловно, у Марины Ивановны были и сугубо личные причины так неистово, обостренно воспринимать всё происходившее в России. Ее муж, Сергей Эфрон, с самого начала был в рядах Белой Гвардии, участвовал в обороне Перекопа.
Цветаева не видела его все эти годы (1917-1922) и даже не знала, жив ли он. За эти годы был создан целый объемный цикл стихов «Лебединый стан», весь посвященный событиям семнадцатого года и последующему Белому Движению. «Лебединый стан - это белое движение и Добровольческая армия А. Деникина и П. Врангеля. Всего в книге 59 стихотворений, расположенных в хронологическом порядке, так что получается настоящая летопись революции и гражданской войны» (С. Джимбинов).

Примеры неистовой, яростной, «высоковольтной» цветаевской поэзии тех лет:
Кровных коней запрягайте в дровни!
Графские вина пейте из луж!
Единодержцы штыков и душ!
Распродавайте - на вес - часовни,
Монастыри - с молотка - на слом.
Рвитесь на лошади в Божий дом!
Перепивайтесь кровавым пойлом!

Стойла - в соборы! Соборы - в стойла!
В чертову дюжину - календарь!
Нас под рогожу за слово: царь!
9 марта 1918

Белогвардейцы! Гордиев узел
Доблести русской!/.../
Белогвардейцы! Белые звезды!
С неба не выскрести!
Белогвардейцы! Черные гвозди
В ребра Антихристу!
27 июля 1918 г.
Стоит заметить даты написания этих стихов. Огромное количество восклицательных знаков говорит само за себя. Она не могла «спокойно», как Ахматова, читать свои стихи. Здесь - желание кричать. Кричать такие стихи, публично, в Советской России - требовало неслабого гражданского, да и просто человеческого мужества. А известно чтение именно белогвардейских стихов Цветаевой на вечере поэтесс в Политехническом музее зимой 1921 года. После семи прочитанных стихотворений председательствующий Валерий Брюсов поспешил передать слово следующей: «Госпожа Цветаева, достаточно...».
Как она не была репрессирована вместе с Гумилевым?..
Обращение к дочке Але:
Ангел - ничего - всё! - знающий,
Плоть - былинкою довольная,
Ты отца напоминаешь мне -
Тоже Ангела и Воина.

Может - всё моё достоинство -
За руку с тобою странствовать.
Помолись о нашем Воинстве
Завтра утром, на Казанскую!
***
Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли,
А останетесь вы в песне - белы-лебеди!

Знамя, шитое крестами, в саван выцвело,
А и будет ваша память - белы-рыцари.

И никто из вас, сынки! - не воротится.
А ведет ваши полки - Богородица!


В завершение этой части следует особо отметить прозу Марины Цветаевой, написанную всё равно как - поэзия - так же неистово, «на разрыв аорты», беспредельно искренне, немыслимо экспрессивно. «Вольный проезд», «Октябрь в вагоне», «Повесть о Сонечке» - потрясающие по силе и точности свидетельства жизни в России 1917-1919 годов.

Часть 3. В ИЗГНАНИИ. (1922-1939...)

... и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа –
всё это одна фантазия, и все мы, за границей,
одна фантазия... помяните мое слово, сами увидите!
(Ф.М. Достоевский)

Когда мы в Россию вернемся,
О Гамлет восточный, когда?..
( Г. Адамович.)
Уезжать активно начали примерно с 1920 года.
Уехали Бунин, Мережковский и Гиппиус, уже был за границей Набоков. А Леонид Андреев и Василий Розанов умерли в 1919 году.
В 1921-м в один месяц погибли такие разные Блок и Гумилев.
О похоронах Блока участвовавший в них и даже несший гроб поэта Владимир Вейдле сказал: «Мы хоронили - Россию...».
В 1922-м умер Хлебников. В этом же году были организованы знаменитые «пароходы философов», на которых, как известно, были высланы неугодные новой власти мыслители, университетские профессоры...
В этом же году уехала Цветаева. И Ходасевич. И многие, многие, многие...
Мы уже отмечали, что наши герои до последнего не хотели уезжать. Не хотели расставаться с Родиной. Это было мучительнейшее решение. Важно об этом помнить. И даже уже оказавшись там, все-таки верили, что большевики - это не надолго, что можно еще будет вернуться. Но, конечно, все происходящее взрывало их души.
Была и чудовищная боль, и предельное отчаяние, и дикая усталость.
Представьте себе всё это, соединенное воедино. Можно ли не сойти с ума? И вот в этом психологическом смысловом диапазоне они существовали. На своеобразных экзистенциальных «качелях».
От предельного отчаяния - к неистовой вере. И обратно. И всё это неизбежно присутствует в их стихах, прозе, воспоминаниях.
Жутко даже вообразить себе, что пережили эти люди.
А ведь (как ни цинично это прозвучит - после пережитых 1917-1922),
это было только начало...
За границей они оказались - никем. Никому не нужными.
Чужими. Таксистами - это в лучшем случае. Всё это прекрасно описано в знаменитой пьесе М.А. Булгакова «Бег». Или, по горячим следам, А.Т. Аверченко «Русские женщины в Константинополе». В этом очерке рассказчик, истосковавшийся по хорошему русскому обществу, просит своего приятеля найти вышеупомянутое. И, натурально, тот ведет его в «кабачок». А когда несчастный рассказчик ну никак не видит «хорошего русского общества», то приятель ему говорит: «...Ты на слуг обрати внимание».
«Прехорошенькая дама в кокетливом передничке подошла к нам с карточкой.
- Честь имею приветствовать вас, графиня, - изысканно расшаркался приятель. - Позвольте, графиня, представить вам моего друга писателя Простодушного.
- Ну, как же, знаю, - милостиво сказала графиня, протягивая очаровательную ручку.- Когда мой муж был товарищем министра - мы часто в сумерки читали вас вслух. Бывало, заеду к Вульфу...
- Катя, - подошла к графине другая дама с крайне озабоченным видом, - тебя к седьмому номеру просят. Неси им шницель.
- Поспеют с козами на торг! Потом я часто видела вас в Мариинском на премьерах... Маруся, смотри, твой гость, кажется, уходит, не заплативши!.. Вот жулье! Да, позвольте! Ведь вы даже танцевали со мной однажды на балу в итальянском посольстве... Пошли ты хозяина к черту, Зинка!.. Вы не знакомы? Зинаида Николаевна, баронесса фон Толь. Присаживайся, Зинка. Верите ли, господа, так редко удается увидеть теперь настоящих культурных людей. Иногда только с нашим швейцаром перекинешься словом...
- Почему... со швейцаром?..- растерялся я.
- Он бывший профессор Бестужевских курсов.
- Может, и человек у вешалки бывший полковник? - пошутил я.
- Нет, что вы! Генерал. У нас только один буфетчик из разночинцев: бывший настоятель Покровского собора. <…>
... Ну, вот и повращались в обществе..."

В общем, верно говорила Лизавета Прокофьевна на последней странице романа Достоевского «Идиот»: «... Все мы, за границей, одна фантазия...» (См. эпиграф к этой части).
Наконец, следует отдельно сказать о «младшем поколении» русской эмиграции первой волны. Тем, кому во время событий 1917 года было 14-17 лет. На секундочку задумаемся: а сколько лет было нашим героям в семнадцатом году, а потом в год отъезда за границу?
Ведь даже по возрасту русская эмиграция не была однородной.
В 1917-м Бальмонту было 50, а Блоку - 37, а Набокову - 18.
А Смоленскому -16. А Поплавскому - 14 лет! Не правда ли, разительная разница? В одном случае - родину покидали уже сложившиеся личности, в целом, пожилые уже люди: Вячеслав Иванов, Мережковский и Гиппиус, Бальмонт, Бунин...
В другом - совсем юные, еще мало что видевшие, в сущности, мальчишки...
Их, молодых, юных, лишили - молодости и юности, а самых маленьких - и детства (показательны воспоминания вл. Василия (Родзянко). На самые, пожалуй, важные годы в жизни человека, самые впечатлительные, ранимые, беззащитные - обрушились все вышеуказанные роковые катастрофические исторические события.
Они - резко оказались - вне Родины, вне родного дома, вне родного языка. В чужой, зачастую враждебной среде. И именно в таких условиях суждено было пройти всей их творческой биографии, всей жизни.
Арсений Несмелов в стихотворении «Пять рукопожатий» предсказывал судьбу молодых русских эмигрантов. Причем, если вспомнить путь Набокова, можно подивиться точности предсказания:
Потеряем мальчика родного
В иностранце двадцати трех лет.

Кто осудит? Вологдам и Бийскам
Верность сердца стоит ли хранить?..
Даже думать станешь по-английски,
По-чужому плакать и любить.
А заканчивается это стихотворение так:
... Мы - умрем, а молодняк поделят
Франция, Америка, Китай.

Надо ли что-либо добавлять...

И вот они уже годы - в изгнании.
«За-граница, за - гранью живого.
Мы помним, как собрался в Америку
Аркадий Иванович Свидригайлов...» - писал я в одном старом стихотворении. Заграница - для русского человека и до 1917 года была метафизическим синонимом смерти. Царством мертвых.
И в русской эмиграции ХХ века такое мироощущение доминировало. А если вспомнить «Панихиду» Набокова, «Последние стихи» Гиппиус, то получается какая-то непрерывная, непрекращающаяся смерть. Ощущение самих себя покойниками.
«Усталое безразличие к собственной судьбе». Какая-то торжествующая пустота.
Георгий Иванов:
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо - что никого,
Хорошо, что - ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать.

Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
1930
***
... Должно быть, сквозь свинцовый мрак,
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

Образ жизни русской эмиграции, тотальная опустошенность, смысловая и энергетическая исчерпанность:
По улицам рассеянно мы бродим,
На женщин смотрим и в кафе сидим,
Но настоящих слов мы не находим,
А приблизительных мы больше не хотим.

И что же делать? В Петербург вернуться?
Влюбиться? Или Опера взорвать?
Иль просто - лечь в холодную кровать,
Закрыть глаза и больше не проснуться...

И это Георгий Иванов, на стихи которого Вертинский написал более чем популярную в эмиграции песню «Над розовым морем»:
...Послушай, о как это было давно,
такое же море и то же вино.

Мне кажется, будто и музыка та же...
Послушай, послушай, мне кажется даже...

- Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой,
Мы жили тогда на планете другой,

И слишком устали, и слишком мы стары
И для этого вальса, и для этой гитары.

Выделенная строка стала чуть ли ни любимым афоризмом русской эмиграции, для того, чтобы стать гимном, очевидно, не хватило торжественности и оптимизма.
Тот же Иванов, несмотря на то, что «хорошо, что нет Царя...", с ностальгической грустью описывал изображение Царской Семьи в одном эмигрантском журнале:
Эмалевый крестик в петлице
И серой тужурки сукно...
Какие печальные лица,
И как это было давно.

Какие прекрасные лица
И как безнадежно бледны -
Наследник, императрица,
Четыре великих княжны.

А вот и апофеоз отношения к эмиграции как к Царству мертвых. Утрата Родины равна смерти. (Кстати, опять же получается - выбора-то нет. Изгнание - смерть. Остаться – тоже смерть. Ловушка.)
Стал нашим хлебом - цианистый калий,
Нашей водой- сулема.
Что ж? Притерпелись т попривыкали,
Не посходили с ума.

Даже напротив - в бессмысленно-злобном
Мире - противимся злу:
Ласково кружимся в вальсе загробном
На эмигрантском балу.
***

Георгий Адамович вторит вышеуказанному, в знаменитом своем стихотворении воплощая предельное отчаяние, невозможность ничего изменить, невозможность вновь увидеть Россию. Он языковыми средствами имитирует болезненное воспаленное горячечное состояние человеческого сознания:
Когда мы в Россию вернемся...о, Гамлет восточный, когда?-
Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода...

... Больница. Когда мы в Россию... колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен»играют в каком-то приморском саду...

...Когда мы... довольно, довольно. Он болен, измучен и наг.
Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,

И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся... но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь.
Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

Но внутри Россия продолжала жить. Если хотите, на биологическом, инстинктивном уровне. Заграница - никогда не станет - Родиной. Даже для такого хорошо адаптировавшегося автора, знатока иностранных языков, Владимира Набокова.
Как известно, он так никогда и не купил себе дом за границей.
Хотя и не вернулся. Хотя и располагал после выхода «Лолиты» немалыми средствами. Так и прожил всю оставшуюся жизнь в номере отеля в Монтрё. Он говорил, что у него уже есть свой дом – в России. Более того, есть потрясающее художественное свидетельство трагедии невозможности - забыть Россию, убить в себе - Россию,
стихотворение так и называется «К России», оцените первую строку:
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
От слепых наплываний твоих...

Навсегда я готов затаиться
И без имени жить. Я готов,
Чтоб с тобой и во снах не сходиться,
Отказаться от всяческих снов,

Обескровить себя, искалечить,
Не касаться любимейших книг,
Поменять на любое наречье
Всё, что есть у меня, - мой язык...
Не правда ли, дорогого стоящее признание...
На всю жизнь сохранил Набоков чувство оскорбленности, отверженности - своей Родиной. Может быть, этим объясняются строки данного поэтического обращения, в том числе и завершающая строфа:
Ибо годы прошли и столетья,
И за горе, за муку, за стыд, -
Поздно, поздно! - никто не ответит,
И душа никому не простит.
1939
***

Набоков, несомненно, относился к «младшему поколению» русской эмиграции первой волны, правда, в той среде он был, скорее, известен как «В. Сирин», именно под этим псевдонимом он тогда издавал все свои книги.
В дополнение ко всем вышеприведенным стихам, следует отметить, что наряду с Мариной Цветаевой, именно «младшее поколение» было наиболее «белогвардейским». Ведь именно многие из них совсем юношами воевали в Добровольческой армии А. Деникина и П. Врангеля. И это не могло не отразиться в их стихах.
Владимир Смоленский:
Над черным морем, над белым Крымом
Летела слава России дымом.

Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель с севера.

Летели русские пули градом,
Убили друга со мною рядом,

И Ангел плакал над мертвым ангелом:
- Мы уходили за море с Врангелем.

Владимир Смоленский (1901-1961) сражался в рядах армии Врангеля. В 1920 у него на глазах красные расстреляли отца, полковника-белогвардейца. Впоследствии Смоленский перебрался в Париж. И в остальном его поэзия отличается теми же мрачными, отчаянными, обреченными настроениями, темами одиночества и смерти, что и вся литература русской эмиграции:
Это очень хорошо, когда
Жизнь течет, как черная вода,
Мимо темных и пустынных стран,
В темный и безвестный океан.

Очень хорошо идти ко дну,
Жить десятилетия в плену,
Ничего не мочь и не хотеть,
Ничего не знать и не уметь...

***
Прости, если можешь, недаром ты плакал ночами,
Недаром томился, недаром надежда лгала...
Лишь смерть не прощает, она за твоими плечами
Косу поднимает и два раскрывает крыла...

...Прощая, прощайся со всеми мечтами земными,
Со всеми людьми и с любовью, сгоревшей дотла...
Лишь смерть не прощает, она за плечами твоими-
Печальна, правдива, бесстрашна, крылата, светла.

Потрясает судьба Ивана Савина (1899-1927) и его братьев.
Едва сдав экзамены на аттестат зрелости, он пошел вольноопределяющимся в Добровольческую армию. Вместе с ним воевали четверо его родных братьев. ВСЕ они погибли.
Причем, двое из них были расстреляны красными, и подробности этой чудовищной истории Савин безжалостно рассказал в своем пронзительном стихотворении. Сам же он попал в плен в Джанкое и спасся только благодаря своему солдату-улану и счастливому случаю. Впоследствии перебрался в Финляндию (полное его имя Иван Иванович Саволайнен) и умер в 28 лет от заражения крови. Некролог ему писал сам Иван Бунин, очень любивший последние строки того самого стихотворения, посвященного гибели двух братьев:

Братьям моим Михаилу и Павлу
Ты кровь их соберешь по капле, мама,
И, зарыдав у Богоматери в ногах,
Расскажешь, как зияла эта яма,
Сынами вырытая в проклятых песках.

Как пулемет на камне ждал угрюмо,
И тот, в бушлате, крикнул:«Что, начнем?»
Как голый мальчик, чтоб уже не думать,
Над ямой стал и горло проколол гвоздем.

Как вырвал пьяный конвоир лопату
Из рук сестры в косынке и сказал:«Ложись»,
Как сын твой старший гладил руки брату,
Как стыла под ногами глинистая слизь.

И плыл рассвет ноябрьский над туманом,
И тополь чуть желтел в невидимом луче,
И старый прапорщик, во френче рваном,
С чернильной звездочкой на сломанном плече,

Вдруг начал петь - и эти бредовые
Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе:
Всех убиенных помяни, Россия,
Егда приидеши во царствие Твое...
1925
***

Николай Туроверов (1899-1972), участвовавший в трех войнах, в том числе воевавший и в Добровольческой армии, оставил стихотворение, частично предвосхищающее знаменитую сцену из еще не снятого фильма «Служили два товарища»:
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня,
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой.
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо -
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

Однако необходимо еще раз отметить, что русская эмигрантская литература не была однородной, хотя конечно, имела общие определяющие психологические черты, о которых здесь подробно говорилось. Но с точки зрения политических убеждений, она не была монархической, в большинстве своем. Не была - белогвардейской, за исключением приведенных нами примеров.
Именно поэтому, в том числе, и оказалась утраченной, может быть, сильнейшая цветаевская «Поэма о Царской Семье».
Судя по всему - просто погиб - полностью законченный огромный поэтический текст. Марина Ивановна работала над ним семь(!) лет, с 1929 по 1936 год. И поэма была завершена.
А ведь известно, как неистово, с каким маниакальным упорством работала Цветаева над словом. Как она чувствовала - Слово. Иосиф Бродский называл ее сильнейшим русским поэтом первой половины ХХ века. Зная гениальность Цветаевой, можно только локти кусать оттого, что мы не можем прочесть этот текст.
Мы вправе предполагать, что потеряли шедевр. Известно, что Марина Ивановна в 1936 году несколько раз вслух читала «Поэму о Царской Семье» в обществе друзей. Хотя друзей-то у нее было крайне мало. В частности, в доме В.И. Лебедева, одного из редакторов «Воли России». Да, вот так. Вслух - пожалуйста. Опубликовать - нет.
В это трудно поверить, но Марина Цветаева не смогла напечатать эту поэму. Ни одно эмигрантское издание не опубликовало «Поэму о Царской Семье».
Вот о чем надо просто кричать во всех СМИ, медоточиво-елейно осведомляющих нас о переиздании всех 70 томов журнала «Современные записки».
Еще раз. Это необходимо осознать. Ни «Воля России», ни восхваляемые «Современные записки», которые, кстати, не раз печатали другие цветаевские тексты, не напечатали «Поэму о Царской Семье». Очевидно, потому, что это были эсеровские журналы, и возглавлявшие их люди монархию ненавидели так же, как и большевиков. А потом Цветаева вернулась в Россию (СССР) и погибла. Рукопись «Поэмы о Царской Семье» она, естественно, оставила в Париже, в семье Лебедевых. А потом – война. Лебедевы уехали из Парижа, оставив бумаги на сохранение соседу-французу, который, конечно, не знал, что хранит. Он положил всё в подвал. А там лопнули трубы. Всё уничтожила вода. А если бы текст был напечатан... Цветаева сама высоко ценила эту работу:
«Громадная работа... написать нужно раз навсегда, либо вовсе не браться. В России есть люди, которые бы справились с такой темой, но тема не их, они ее любить не могут: если бы любили, там бы не жили. Так что я чувствую это на себе, как долг».
(Интервью газете «Возрождение», март 1931.)
И еще. В письме к Р. Ломоносовой, февраль 1930 года:
«Сейчас пишу большую поэму о Царской Семье...
...Не нужна никому. Здесь не дойдет из-за «левизны» формы, туда - просто не дойдет, физически, как всё... «Для потомства»? Нет. Для очистки совести... из любящих только я смогу. Потому и должна». (Выделено нами). Вот такая печальная история. В СССР - своя цензура, в русской эмиграции - своя.

... В целом же, к уже рассказанному о «младшем поколении» русской эмиграции добавим оценку современников. Нина Берберова, сама принадлежавшая к этому поколению, говорила о нем: «... были вышиблены из России гражданской войной и в истории России были единственным в своем роде поколением обездоленных, надломленных, приведенных к молчанию, всего лишенных, бездомных, нищих, бесправных и потому - полуобразованных поэтов, схвативших кто что мог среди гражданской войны, голода, первых репрессий, бегства, поколением талантливых людей, не успевших прочитать нужных книг, продумать себя, организовать себя, людей, вышедших из катастрофы голыми, наверстывающими кто как мог всё то, что было ими упущено, но не наверставших потерянных лет».
Не правда ли, весьма подробное еще одно свидетельство того смыслового удушья, усталости и обреченности, о которых шла речь выше.
«Русская Антлантида»неуклонно погружалась...
Куда?..
Василий Яновский, строгий взыскательный мемуарист, начинал свои воспоминания «Поля Елисейские. Книга памяти» с фразы: «Великая русская эмиграция вымирает». А заканчивал взыванием: «Братья, сестры последующих боен и мятежей, услышите ли вы наш живой голос?»
Попытке услышать их живые голоса посвящена и эта работа.

P.S.
Кто знает, как сложилась бы судьба русской эмигрантской литературы, если бы шведская академия поступила нестандартно, неожиданно, оригинально - и Нобелевскую премию в 1933 году дали не Бунину, а Борису Поплавскому или еще кому из молодых... М-да... Как минимум, Поплавский остался бы жив...


Библиография:
1. Вейдле В. О поэтах и поэзии. Париж, 1973.
2. Джимбинов С. Белая Цветаева // Цветаева М. Лебединый стан. М., 1992.
3. Иванов Г. Собрание сочинений в трех томах. М.,1994. Т. I.
4. Русская Атлантида. Поэзия русской эмиграции. Младшее поколение первой волны. М.,1998.
5. Русское Зарубежье. Хрестоматия по литературе. Пермь,1998.
6. Ходасевич В. Некрополь. СПб., 2001.
7. Цветаева М. Лебединый стан. М., 1992.
8. Яновский В. Поля Елисейские. М., 2000.

24/11'2004


...


Контакты: Фронт; Цитадель; М.К.
Дизайн, обработка графики, двигатель - mumidol.ru

заходов всего/посетителей сегодня