линия фронта проходит здесь

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

ART-ПОДГОТОВКА

ALTER EGO

ФРОНТ РАДИКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

проза
Максим Гревцов

Сергей Серафимович

Сергей Серафимович отошел от стены. Стены ледяного стекла такой же, как и час назад, такой же, как и всегда, ни единой трещины, не одной капельки крови, даже царапины не появилось.
Голова гудела страшно, но легче от этого не становилось. Сергей Серафимович закурил папиросу № 7 и подошел к окну.
Обесшторенные окна обнажали двор. А там: старые морщинистые тополя ласково целовали друг друга корявыми ветвями, щебетали бездомные птицы, грелись на солнце дворовые собаки, обласканные теплым, и свежим, как пиво, ветром, из распахнутого окна напротив, торчала кудрявая штора, покачиваясь в такт мелодиям советской эстрады. В воздухе было размешено весеннее спокойствие, витала благодать.
Докурив папиросу и выбросив окурок в форточку, Сергей Серафимович отошел от окна. В комнате было сыро и серо, пахло плесенью. Тусклые солнечные лучи, с трудом просачиваясь сквозь уже год как не мытое стекло освещали, стол покрытый прожженной в нескольких местах клетчатой клеенкой. На столе в беспорядке лежали старые газеты, выцветшие от времени, полупустая пачка "Беломора", стоял графин толстого стекла, по которому ползала жирная зеленая муха, граненный стакан. Прогнав муху, Сергей Серафимович налил себе мутной с желтым отливом, застоявшейся воды, залпом выпил, еще раз взглянул на стену: не появилось ли трещинки, но нет, стена оставалась такой же ровной и гладкой, такой же глухой и непроницаемой, такой же холодной как и всегда. "Ну что ж, делать нечего" , - пробормотал Сергей Серафимович и отправился в ванную...
Проведя рукавом по зеркалу, уставился на свое отражение. Большие прозрачные глаза, до краев наполненные нестерпимо жгущей болью, беспощадной болью смотрели на него, ему грустно улыбались тонкие бледные губы, казалось, что жидкая улыбка вот-вот свернется в густую, некрасивую гримасу . Сергей Серафимович медленно опустил взгляд и тот, словно усталый таракан, пополз по ванной полке, уставленной всевозможными склянками разной формы и разного роста, пока не остановился у старой железной банки, с которой уже начала слезать краска. Его взгляд остановился на банке с надписью "Чай".
Он вынимает из пластмассового стаканчика, стоявшего неподалеку, многозубую расческу, нервным жестом стряхивает длинные жидкие волосы на лицо, обнажая затылок, потом долго шарит в кармане штанов, ища маленький медный ключик с витиеватой бородкой. Находит. Подносит его к затылку, что - то щелкает, ключ падает на пол. В голове образовывается брешь, дырка, дверца, не больше спичечного коробка. Дрожащая рука Сергея Серафимовича тянется к облезлой коробке с надписью "Чай", опрокидывает крышку, проникает внутрь, вытаскивает оттуда трех извивающихся червей и отправляет их к себе в голову, в ту брешь, дыру, в то отверстие, после чего дверца черепной коробки плотно захлопывается , будто и не было.
Пошатываясь, Сергей Семенович возвращается в комнату пытается подойти к окну, но силы покидают его, и он падает на спину. Сил не хватает даже на то, чтобы опустить веки, погрузиться в небытие, уснуть. Перед глазами потолок, а на нем нарисовано небо, голубое, чистое, как июльская роса небо, по которому проплывают легкие, словно тополиный пух, почти прозрачные, пронзительно белые перистые облака. Это ЕЕ работа. Он нарисовал небо, а уже после, сверху, она вывела облака, которые получились, как живые, да что там, они и есть живые. Она так любит парить под потолком, когда-то Сергей Серафимович мог составить ЕЙ компанию, умел любить ЕЕ, не касаясь ни теплой земли, ни пыльного линолеума . А теперь соленый дождь затмевает глаза Сергею Серафимовичу, теперь юркие черви ползают в его мозгу, тщательно ищут и аппетитно пожирают все мысли о НЕЙ. Когда не останется ни одной Сергей Серафимович снова сможет ходить, а вот черви, выполнив свою миссию, сдохнут и будут разлагаться стихами, только Сергей Серафимович их никогда не записывает, зачем они ему, он живой человек, он дворник, а поэзия - дело мертвых или пьяных. Сергей Серафимович настоящий дворник, дворник по призванию, даже в далеком светлом и радостном, даже в детстве, он никогда не хотел стать милиционером или пожарным, не мечтал о сереброкрылых самолетах - истребителях и изящных ракетах с красной звездочкой на покатом боку. Уже тогда он знал, что станет дворником, летом из гладкого черного шланга будет поливать плавящийся от жары шершавый тротуар, по которому так приятно провести рукой, цветы обремененные бетонным кругом, клумбы, резвящуюся детвору, дворовых собак. Осенью - сметать жеванные листья, которые так и не собрались на юг вместе с перелетными птахами и теперь жуются сапогами прохожих, сооружать из них золотые горы неописуемой красоты, а после предавать огню. Зимой - будет посыпать тротуары рассыпчатым песком чтобы ноги не разъезжались, чтобы люди не скользили, не падали, тяжелым ржавым ломом будет долбить лед, колоть лед, разбивать в вдребезги лед, уничтожать лед.
Не знал он тогда лишь то, что будет так любить, так не возможно, так жестоко, так забвенно, так беспокойно, так бездумно любить. Не знал он тогда и ЕЕ, как, впрочем, не знает и сейчас.
Но вот постепенно силы возвращаются к Сергею Серафимовичу, он неуклюже поднимается, и, небрежно отряхиваясь,
подходит к столу, дрожащими, как секундная стрелка пальцами достает папиросу, чиркает спичкой и тяжело опускается в старое кресло с обивкой когда-то зеленого цвета . Он глубоко затягивается папиросой, ему ощутимо легче, пусть не так легко, как густому туманному дыму, который медленно выплескивается из приоткрытого рта Сергея Серафимовича, витает, вытанцовывает обрядовые танцы, то обволакивает солнечный луч, словно ватным покрывалом, то просачивается сквозь него и собирается в грозовую тучу под потолком, но все же... мысль о НЕЙ мертва, мертвы и черви его головы, непреодолимого желания писать стихи пока еще слава Богу нет и если бы не нарастающий жар в области груди Сергей Серафимович мог бы вполне сойти за здорового человека. В конце концов, кого должно интересовать, что он больше похож пожелтевшую восковую фигуру с, которой давно не вытирали пыль, чем на живого человека... И вот, когда воск уже готов начать необратимо таять, веселыми желтенькими ручейками струиться, пачкая свитер, заливая нестиранные брюки... Сергей Серафимович проворно вскакивает с кресла, хватает рыжий саквояж, второпях набрасывает пальто и выбегает из квартиры, даже не захлопнув за собой дверь .
Вниз, вниз по винтовой лестнице, по покрытым изысканными трещинами ступеням, вниз, не дожидаясь лифта, вниз, при движении жар не так заметен, да и шанс растопить свою плоть, как кусок масла, не кажется столь реальным.
На улице. Ветер ласковыми теплыми руками погладил его по лицу, дружески взъерошил скудные волосы, вежливо предложил застегнуть пальто и, подталкивая в спину, как маленького мальчика, повел на остановку автобуса мимо памятника г-ну Михайлову, позеленевшему от времени, мимо еще не вспаханных клумб и свежа окрашенных в нежно- голубой лавочек, мимо коммерческих ларьков с дорогим алкоголем и импортными сигаретами, мимо одной единственной заплеванной и слегка заблеванной пивной палатки с извечной полустертой надписью: "ПИВО ЕСТЬ", мимо увешанных объявлениями фонарных столбов с давно выбитыми лампочками, мимо некрасиво исписанных некрасивыми словами стен, мимо обсиженных нетрезвой молодежью подъездов, мимо гаражей -"ракушек", напоминающих огромных окаменелых черепах, мимо всего, что дышит ранней весной. Вперед к черной будке автобусной остановки . Ждать пришлось недолго - разбрасывая колесами талую грязь, подъехал маленький жукопдобный автобус. Прожорливые двери распахнулись, сладко почмокивая, всосали очередного пассажира. Как волна, накатил полумрак, мальчик лет двенадцати в накрахмаленной белой рубашке и серой курточке, в новенькой пилотке со свастикой захлопнул книгу с красивой цветной обложкой и тут же вежливо вскочил , уступая место. Благодарный кивок головы, легкое недоумение: "неужели я так постарел , а, может, душа выползла наружу и, как несвежее байковое полотенце, облепила плоть, тогда должно быть люди должны шарахаться, и обходить меня стороной, в метро будут пропускать бесплатно, а можно пойти потребовать пенсию, вдруг дадут..." А за окном многоокие пустые дома, до сих пор больные и лысые деревья, за окном суета красивых машин, сиянье безликих витрин за окном проплывает... Автобус проворно катился, с горы выбираясь за черту города. Постепенно колеса распростились с гладким, как кожа молодого слона, асфальтом, началась проселочная дорога, неимоверно трясло, подбрасывало на поворотах, колеса давились мелким гравием, наконец автобус забила мелкая дрожь, он затрепетал будто в агонии, последний раз обижено фыркнул, выпустил облако едкого серого дыма и остановился. Уверенная рука крепко овила гладкий полуовал поручня, Сергей Серафимович вышел на воздух . Остальные пассажиры неуклюже удалялись в сторону полустанка, согнувшись под тяжестью хозяйственных сумок и плотно набитых рюкзаков - дачники. Сергей Серафимович огляделся, будто вспоминая дорогу, из-за верхушек сумрачных елей выплывал купол храма, дырявя крестом прозрачное небо, словно надувной шарик швейной иглой. "Так, за спиной город, впереди полустанок, направо храм... значит сюда..." И Сергей Серафимович уверенно зашагал через простыню поля к далекому и чужому лесу, по щиколотку утопая в еще не топленном слабым солнцем снегу.
Тупой, непрерывный жар, как от горчичника, который давно пора уже снять, только гораздо сильнее, больнее... нещадно гнал его вперед, словно хлестал тяжелой кожаной плетью, заставлял срываться на бег, падать, с трудом подниматься и опять брести и брести... Пальто стесняет движение, прочь пальто, оно остается позади на снегу , чернильным пятном на простыне белого листа. Но вот наконец поле позади, неровная борозда шагов Сергея Серафимовича как символ начала весны. Неподалеку от леса когда-то бил родник, за годы образовалось маленькое озеро, которое теперь почти полностью, если не считать непонятно откуда взявшейся лунки с обгрызанными, как черствый сухарик краями, похоронено под толщей стеклянного льда. Эта прорубь и была целью Сергея Серафимовича эта маленькая, неряшливая полынья притягивала, звала его, ждала...
Сергей Серафимович стаскивает через голову свитер, замерзшие пальцы не в состояние бороться с пуговицами, трещат нитки, пуговицы разлетаются в разные стороны, тонут, навеки исчезают в девственном снегу. Сергей Серафимович стоит на коленях перед саквояжем, борется с замком. Наконец-то саквояж открыт и оттуда вынут помятый , повидавший многое, сменивший не одного хозяина алюминиевый ковш. Сергей Серафимович склоняется над полыньей, зачерпывает студеной, хрустально прозрачной и неимоверно холодной воды; резко распрямляется и тут же опрокидывает, выплескивает воду на бешено бьющиеся, до неприличия огромное, раскаленное, обнаженное сердце. Шипение двадцати трех змей разносится по округе, а вместе с ним стон давно жаждущей смерти и, наконец-то, получившей этот бесценный дар дикой лесной птицы.
Сергей Серафимович опускается в снег, его бьет приятный мелкий озноб, он улыбается, только большие прозрачные глаза молчат о чем то своем...
Вечереет, на город опускаются лиловые гоголевские сумерки. Воздух неимоверно чист и ясен, кажется, его можно коснуться пальцами, погладить упруго-мягкую поверхность. Здания просыпаются после тихого дневного сна, их заспанные глаза озаряются добротой и светом, то там, то здесь... распахнутых зрачков становится все больше и больше, и на душе от этого все спокойней, тише и радостней.
Виктория Адольфовна высокая прозрачная женщина с длинными белесыми волосами и огромными карими неимоверно печальными глазами, обладала удивительным свойством: исчезать, и появлялась лишь тогда, когда в ее присутствии кто-либо нуждался или ей самой было что-то нужно, а так она могла преспокойно находиться в комнате и вряд ли кто-нибудь обратил на нее внимание. Видимо, поэтому коллеги по работе давно перестали приглашать ее на всевозможные многочисленные торжества... Зачем?.. Ведь все равно никто не знает пришла она или нет... Да и Виктория Адольфовна совершенно не расстраивалась, свою бухгалтерскую работу она величала крысиной и явно недолюбливала, а всех сотрудников, начиная от стареющей белокурой секретарши, заканчивая рано полысевшим директором, немного побаивалась и очень стеснялась, поэтому, несмотря на шестилетний стаж, в этой конторе близко познакомиться с коллегами она так и не успела, всё дела какие-то, дела...
Виктория Адольфовна, в сером и теплом платье, с шалью на чуть сутулых плечах беспокойно бродила по квартире Сергея Серафимовича, время от времени поглядывая на старинные настенные часы с боем, как бы забывая, что они уже третий год показывают без двадцати три. Ждала, сама толком не понимая чего, ждала, словно девочка, с замиранием сердца, с чуткостью к ядовито звенящей в ушах тишине, ждала, захлебываясь соленой волной необъяснимого страха... Бездумно, тревожно. "Ну что со мной, будто я маленькая, ничего с ним не могло случиться... задерживается где-то, может, у пивной в миролюбивом перезвоне пустых и наполненных кружек, среди оторванных рыбьих голов, красноречивых плевков и шипящих окурков; может, у кого в гостях за чашкой крепко заваренного индийского чая, за блюдечком прошлогоднего яблочного варенья, за спокойной беседой так легко забыть о времени... Нет, нет, нет он не мог забыть, не мог, сегодняшний вечер должен был быть, быть особенным... что-то случилось... что-то... Что?..."
По коже Виктории Адольфовны черными муравьями пробежала дрожь, сделалось зябко, густые насупившиеся тени поджидающие до поры углах, прятавшиеся на комоде, хищным зверем затаившиеся под креслом, в складках и волнах тяжелой шторы, казалось, обрели некую силу, насытившись Вериным страхом были готовы наброситься на нее, растерзать, разорвать на лоскутки кукольное тело, отобрат, оторвать тревожную душу... Но тут с деревенским скрипом отворилась дверь, свет с лестничной клетки, словно святая вода, оросил голодные страшные тени, и те, жалобно поскуливая, попрятались кто куда, поджимая обесцвеченные хвосты.
"Сереженька!"- с ярким от испуга криком Виктория Адольфовна прижалась к запоздавшему хозяину, а он, заблудившись в ее волосах, улыбался усталой улыбкой, невольно приводя в движение сотни маленьких трещинок своего лица ... А через полчаса мягкий свет баюкает Сергея Серафимовича, ограждает от всех напастей хрупкость Виктории Адольфовны, через полчаса горячий чай танцует паром, груда бутербродов борется за место на тесной тарелке, карабкаясь друг на друга, варение в нетерпении плещется в блюдечках ожидая своего часа. Удивительно тепло и спокойно Сергею Серафимовичу, степенно погружаясь в уют, он то вслушивается в Викин лепет про то, как она за него боялась, про страшные тени, про сырость и холод; слушает, словно сказку, словно старую страшную историю, которая случилась ужасно давно, и которую
так приятно рассказывать теперь, в тепле за чаем с бутербродами; то растворяется в комнатном тепле, в тембре женского голоса, становясь вареньем и чаем, то вновь вплетаясь в смысл слов. Хорошо...

30/06'2004


...


Контакты: Фронт; Цитадель; М.К.
Дизайн, обработка графики, двигатель - mumidol.ru

заходов всего/посетителей сегодня